Двадцатый век. Сороковые.
Подставив раненую грудь,
Непокоренная Россия
Фашисту заступает путь.
И, утеряв рассудок здравый,
Предчувствует конец палач.
А под его пятой кровавой –
Расстрелы, пытки, детский плач.
…На трупах трупы, в небо глядя,
И вдруг у ямы на краю:
«Не убивайте меня, дядя,
А я вам песенку спою».
Дрожа и заикаясь, прямо
Из груды неостывших тел
Ребенок над сестрой и мамой
Зверью про зайчика запел.
…Восьмидесятые. Народы
страну прославили трудом,
Но все полнее с каждым годом
Не детским горем детский дом.
За что мальцу в четыре года,
Дают за совесть, не за страх,
Беду великого народа
Нести на тоненьких плечах?!
Проснувшись, плачет он ночами
И – рвется пониманья нить –
Не отдавайте меня маме,
Мне страшно, мама будет бить…
Очнитесь, люди: плачут дети…
…Скажи, великий мой народ,
За тех сирот фашист в ответе,
А кто за нынешних сирот?

 

 

Colorful drawing: father drinking alcohol and crying child

Вокзал. Платформа. Холодно и сыро.
Одета не по времени легко,
Она, я понял, провожала сына,
Надолго и, как видно, далеко.
Стояла перед ним в платочке синем,
Невысока – ему едва до плеч,
И все просила сына, все просила,
Писать ей чаще и себя беречь.
– Там будут горы, будет бездорожье…
– Ох, мам!…
– Ну, хорошо, ты не робей…
Я поняла… Но будь поосторожней!
А главное, не пей, сынок, не пей!
И вновь:
– Бураны, слышно там, и вьюги,
И ты уж одевайся потеплей:
Простудишься в два счета – не на юге…
А главное, не пей, сынок, не пей!
И снова:
– Много вас там будет всяких…
Иной, чуть что – пристанет, как репей.
Не спорь с таким, не доводи до драки…
А главное, не пей, сынок, не пей!
Не забывай отца, когда в компании
Поднять решишься с водкою стакан.
Не забывай…Он был хорошим парнем,
А стал каким – ты это знаешь сам.
Он сам себе, отец твой, пропасть вырыл-
Могилой обернулася она…
Вокзал. Платформа. Холодно и сыро.
И красный свет. И женщина одна.

 

Young woman suffering from severe depression/anxiety/sadness, crying, tears coming from her eyes

«Слышь, Федя, где рюкзак колхозный ?
Возьмем картошку в гараже.
Пойдем, сынок, пока не поздно,
А то 9-й час уже.
Декабрь – опять аврал у мамы,
Две смены с ночи до утра…
Поужинаем нынче сами.
Да не копайся ты – пора!»
Он долго рассуждал дорогой
О том, чем кормится семья:
Не магазином, слава Богу,
И что картошка есть своя.
Придя в гараж, отец машину
Погладил ласково рукой.
Подумал, повернулся к сыну
И говорит ему: «Постой,
Я кое-что придумал, Федя,
Ты здесь побудь пока внутри…
Я прогуляюсь до соседа,
А ты картошки набери.
Поговорю насчет резины…
Дверь я запру…» И он ушел
К соседу – мимо магазина.
Чтоб было, с чем присесть за стол.
… Проснулся дома на рассвете.
В прихожей свет, разбит трельяж…
Все тихо! Сына дома нету!
И вдруг, как обухом: «Гараж!…»
Не помня как, полуодетый,
Добрался он до гаража.
Хрипел, как зверь: «Сыночек, где ты?!»
Стуча зубами и дрожа.
От ужаса землисто-серый.
Ключом нащупал щель замка…
Не глядя, как к железной двери
Примерзла голая рука,
Рванул…
Пронзителен и тонок
Замерших петель ржавый стон…
И в ледяных слезах ребенок
Упал со стуком на бетон…

…Скрипя, покачивалось тело
В петле ременной на крюке.
А в «пищеторг» письмо летело:
«План снова выполнен везде»…